бореалис
Универ заставляет возвращаться в заброшенные дневы и раскладывать по полочкам впечатления от прочитанного. В этом семестре я даже, кажется, смогу осилить оба списка в полном содержании и не за три дня до экзамена.

Итак, дочитала я тут "Отверженных". Этот днев еще помнит лето после 11 класса, когда я была полна энтузиазма закончить эту эпопею к началу осени, посмотреть мюзикл, приобщиться к фэндому... Мда. Я прочитала тогда три с половиной части из пяти и благополучно забила, а тут в списке на предстоящий семестр увидела Гюго и, устыдившись, решила покончить с этим. Правда, потом оказалось, что обязателен к прочтению только "Собор Парижской Богоматери", а "Отверженных" можно разобрать по лекциям и учебнику, но меня было уже не остановить.

Как оказалось, я очень вовремя бросила тогда читать. Как раз в пятой части Друзья Азбуки полегли на поле брани, Мариус показал себя неблагодарным гордецом, а Жан Вальжан вынес столько страданий, сколько, кажется, во всех предыдущих частях на его долю не выпадало. Я-то думала, что самым жутким эпизодом романа будет баррикада... Как же я ошибалась. Читать последние страницы было физически больно, я бы расплакалась, будь я дома в кроватке, а не в универчике.

Теперь-то совершенно понятно, почему считается, что мир стал бы лучше, если бы каждый на планете прочитал этот роман. Из нравоучительных отступлений больше всего мне запомнился монолог автора, порицающего мечтателей, не придающих значения чужим несчастьям или не замечающих их — я прониклась до глубины души, ужаснулась... устыдилась. Впрочем, впечатления остаются главным образом вовсе не из-за выраженной прямым текстом морали — сердце по-настоящему болит за героев.

Друзья Азбуки, мои храбрые мальчики, за что вам все это? Анжольрас и Грантер просто разбили мне сердце! Восемь пуль, восемь пуль... *рыдает* Сначала Гюго одной строкой убил шестерых мальчиков-зайчиков, а гибель этих двух описывал так, что у меня руки тряслись. Вот, кстати, я закоренелый гетщик, но здесь односторонний Грантер/Анжольрас (именно в таком порядке, потому что, елки-палки, Анжольраса либо с Францией шипперить, либо с Революцией) представить вполне могу, потому что у меня внезапно возникло слишком много ассоциаций с "Пиром" Платона... Впрочем, любовь не любовь, а отрицать явное преклонение перед юным Аполлоном-вождем революции не получится. Да они умерли так же, как жили: Анжольрас, оставшийся стоять, словно пригвожденный к стене, и в жизни словно возвышался над всеми, а Грантер, рухнувший к его ногам, живым всегда тянулся к нему, и падал, и снова тянулся... Ох.

Гаврош. Вместо тысячи слов я могла бы показать тазик, доверху заполненный слезами, но все-таки скажу, что это душераздирающий момент. Прикипаешь душой к этому маленькому задиристому храбрецу с невероятно добрым сердцем, а потом наблюдаешь, как он с песней идет на гибель, уверенный, что и на сей раз обманет смерть.

Жан Вальжан должен быть зачислен в категорию "Слишком прекрасны для этого мира". Мы проходим с ним длинный неспокойный путь и думаем: "Ну вот, может быть, теперь он сможет мирно жить в свое удовольствие", но коварный Гюго ловким движением фокусника вплетает в сюжет несчастье за несчастьем, и становится ясно, что до мирной жизни еще очень далеко. Пятая часть — вообще апофеоз страданий. Если бы Мариус с Козеттой не успели приехать, я была бы полностью разочарована. Я и так рвала и метала, называя их мерзкими неблагодарными детьми и требуя, чтобы они сейчас же прекратили заниматься ерундой, но кто же будет меня слушать. А Жан Вальжан — человек, на долю которого выпало слишком много. Не просто сохранить человеческое достоинство среди непроглядной тьмы, а еще и остаться примером для любого — это невероятно настолько, что у меня нет подходящих слов для выражения собственных эмоций. А что я вообще чувствую? Восхищение, горечь, сочувствие, тепло? Не знаю.

Когда только начинала читать, не думала, что Жавер произведет на меня хоть сколько-нибудь положительное впечатление. Помню отвращение, досаду, неприязнь. А в итоге мы получаем колоссальную эволюцию героя, который, к сожалению, решил избавиться от когнитивного диссонанса радикальным способом. Мне искренне его жаль еще и потому, что я сама такая же, как он: мне тоже нужно, чтобы мир делился на черное и белое, на правильное и неправильное, чтобы было что-то однозначно безупречное, не подлежащее сомнению, во что можно было бы верить, чему служить и за что бороться. И, когда этот идеально поделенный на части мир вдруг рушится, становится действительно страшно. Смотришь на своих поверженных в пыль кумиров и не понимаешь, как тебе жить дальше. Заметка для начальника префектуры, написанная Жавером перед смертью — это слишком больно.

Солнышки Мариус и Козетта, тоже натерпевшиеся всевозможных несчастий, остались бы солнышками до конца, если бы не их первоначальное решение относительно Жана Вальжана. Да, я отношусь к ним слишком сурово, но, Карл, это выше моих сил.

Про Фантину в силу понятных обстоятельств почти ничего не помню, но скажу, что если бы я составляла рейтинг самых несчастных героев "Отверженных", то почетное второе место (на первом понятно, кто) поделили бы между собой Фантина и Эпонина. Фантина совсем недолго наслаждалась радостями материнства, Эпонина совсем недолго робко мечтала, что, может быть, Мариус посмотрит на нее... Гибель каждой из них может служить яркой иллюстрацией к словарной статье напротив слова "несправедливость".

А самое страшное — все, о чем писал Гюго, где-то в мире происходит прямо сейчас. Где-то гибнут люди — от пуль, от холода, голода, от чужого равнодушия. Сколько лет прошло с момента выхода романа в свет, и ничего не изменилось, ничего. Словно и нет в мире ни в ком ни доброты, ни сострадания.

@темы: культурный космос